К 1920 году население Петрограда сократилось до 722 тысяч, к 1921-му — до 690. Столько здесь жило при Достоевском. Когда стало ясно, что уже некому чистить канализацию, начался беспрецедентный завоз рабочей силы. Такой, что однажды осуществил Петр. Ехали отовсюду. С Урала, из Поморья, из прибалтийских хуторов и курских деревенек. Брали всех. Через двадцать лет, прямо перед войной, в Ленинграде было прописано уже почти три с половиной миллиона трудящихся. Подцепив словечко у местных пролетариев, они называли мой город Питером, не понимая даже, как это низко. Но пришла война. Их не стало тоже. В 1944-м, после прорыва кольца, в живых оказалось только 500 тысяч человек. Всего полмиллиона. Скорбных, голодных, защитивших тебя, Ленинград. Среди них была та девчушка, моя тетя, маленькая Аня. Она спасла себя, но не могла спасти свой город. И город снова стал задыхаться.

Начался новый бой за демографию. 1945-й — миллион, 1946-й — полтора, и вот — к 1959-му заветные предвоенные три триста. Всего на миллион меньше, чем сейчас.

Кто все эти люди? Почему они так надменны? Откуда в них, заселивших мои дома и дворцы, заполонивших собою мои набережные и мосты, столько непонятной никчемной спеси? Все просто. Они в основном ничем не хуже тех, кто жил тут столетие назад. Кто бежал сюда после великой вольницы в поисках счастья и работы. Все они рвались в Петербург. Но нынешние — приехали в Ленинград. В столицу имперскую, ставшую в одночасье центром областным. Из одной провинции оказались в другой. С горестными ликами соборов, с надменным журчанием реки. Поняв, что жизни тут нет, новые горожане придумали себе миф о культурном центре. В этом мифе проживают боги, зверолюди, человекольвы, грифоны. Боги выглядят, как старые путиловские рабочие, ввиду истребления аристократии напоминающие потомственных князей. Они придумывают всем остальным новую историю, основанную на любви к мертвым стенам, к куполам, набережным, дворцам.